Вернувшись домой в тридцать втором, братья Смок и Стэк обнаружили, что их тихий городок в дельте почти не изменился. Воздух по-прежнему густой от влаги и запаха реки, а жизнь течет медленно, подчиняясь ритму плантаций. Они сами стали другими — закаленными в окопах Великой войны, а потом научившимися выживать на жестоких улицах Чикаго. Теперь у них была цель, рожденная вдали от дома: создать место, где уставшие от тяжелого труда люди могли бы забыть о заботах.
Идея пришла не сразу. Увидев, как местные рабочие после долгого дня коротают вечера в убогих лачугах, братья решили действовать. Участок с полуразвалившимися сараями принадлежал старому фермеру, известному своими взглядами. Торг был жестким, но Смок и Стэк давно научились вести дела с людьми, которые считают себя выше других. В конце концов, земля перешла к ним.
Работы было много. Своими руками, часто по ночам, они расчищали территорию, укрепляли стены, сколачивали стойку для бара. Новость о том, что бывшие гангстеры открывают заведение для черных рабочих, быстро облетела округу. Шептались, конечно, но больше — ждали.
Вечер открытия выдался душным. В помещении, еще пахнущем свежей краской и деревом, собрались люди в поношенной, но чистой одежде. Звучали сдержанные разговоры, смех. Братья, стоя у входа, молча наблюдали — эта картина была им важнее любой чикагской сделки.
Главным событием вечера должен был стать молодой музыкант, сын местного пастора. Много лет назад Смок и Стэк, тогда еще подростки, отдали ему свою старую гитару, увидев, как тот тайком перебирает струны на церковной паперти. Теперь он вышел на импровизированную сцену, и первые же звуки заставили замолчать всех.
Это был блюз — не просто музыка, а сама душа этих мест, выплеснувшаяся наружу. В нем слышались и скрип телег по грунтовой дороге, и отголоски молитв, и тихая грусть реки. Музыкант играл, забыв о публике, а люди слушали, затаив дыхание. В этот момент границы между прошлым и настоящим, между болью и надеждой, стерлись.
Никто не заметил незнакомца, появившегося в тени у дальней стены. Высокий, светловолосый, одетый не по местной моде, он стоял неподвижно, и лишь его взгляд, прикованный к играющему музыканту, выдавал живой интерес. Он прислушивался к каждому аккорду, к каждому надтреснутому слову, как будто в этой музыке было что-то давно забытое и очень важное. Для него, странствующего в веках, эта песня, рожденная здесь и сейчас, прозвучала как отголосок другой, древней жизни. А вечер только начинался.
