В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьи руки привыкли к топору и костыльному молотку, надолго покидал родной порог. Его жизнь была разделена между густыми, ещё не тронутыми чащами и бесконечными стальными путями, уходящими вдаль. Он валил вековые сосны, чей треск под пилой заглушал птичий гомон. Потом были шпалы — тяжёлые, пропитанные креозотом балки, которые нужно было укладывать с немалым трудом. А ещё — помощь в возведении мостов через холодные, стремительные реки, где каждый клёпанный ригель означал шаг вперёд, к новым, неосвоенным землям.
Со своего места, с высоты строительных лесов или из глубины лесного дебря, Роберт наблюдал, как преображается всё вокруг. Страна, казалось, двигалась и росла на его глазах. Леса отступали, уступая место стальным магистралям. Где раньше шумел лишь ветер в кронах, теперь слышался грохот машин и свистки паровозов. Но эти перемены имели и другую, скрытую от посторонних глаз сторону. Цену прогресса платили такие же, как он, люди — простые рабочие, чьи спины гнулись под непосильной ношей.
Рядом с ним трудились и те, кого судьба забросила сюда издалека. Трудовые мигранты, говорившие на ломаном языке, с тоской в глазах. Он видел, как они ютились в сырых бараках, как скудный паёк и долгий день от зари до зари истощали их силы. Он был свидетелем несчастных случаев — жестоких и внезапных, когда из-за усталости или неосторожности жизнь обрывалась под обвалом грунта или сорвавшейся балкой. Каждый новый пролёт моста, каждая миля уложенного пути давались не только потом, но и кровью, молчаливой болью, разлукой с семьями.
Роберт понимал, что становится частью чего-то большого, но и осознавал тяжесть этой ноши. Страна менялась, но фундамент этих перемен складывался из тысяч таких же измождённых рук, из стёртых в кровь ладоней, из дней, проведённых вдали от дома. Он вносил свою лепту в общее дело, шаг за шагом, но никогда не забывал о реальной цене, которую все они платили за это движение вперёд.
